Гасырлар авазы - Эхо веков. Научно-документальный журнал
Главная
Гостевая книга
Отправить письмо


Новости
Приложения к журналу
О журнале
Редакционная коллегия
Авторам
Контакты
Подписка на журнал

АРХИВ ЖУРНАЛОВ
2014 1/2 2013 3/4
2013 1/2 2012 3/4
2012 1/2 2011 3/4
2011 1/2 2010 3/4
2010 1/2 2009 2
2009 1 2008 2
2008 1 2007 2
2007 1 2006 2
2006 1 2005 2
2005 1 2004 2
2004 1 2003 3/4
2003 1/2 2002 3/4
2002 1/2 2001 3/4
2001 1/2 2000 3/4
2000 1/2 1999 3/4
1999 1/2 1998 3/4
1998 1/2 1997 3/4
1997 1/2 1996 3/4
1996 1/2 Май 1995

НОВОСТИ
10 июля 2013
Журнал включен в систему Российского индекса научного цитирования (РИНЦ)


E-MAIL РАССЫЛКА
Чтобы подписаться на рассылку оповещения о выходе нового журнала введите свой e-mail





Поиск:    

    

2003 1/2

2003 1/2 > ХХ век: страницы истории >

Октябрь в Казани: новое прочтение

Полная правда об октябрьских событиях 1917 г. еще не сказана. Эти события освещались с политических позиций, в определенном идеологическом спектре. Любой труд в рамках официальной историографии не мог обойтись без того, чтобы не показать ведущую роль рабочего класса, руководящую роль большевиков, их Центрального комитета и местных организаций. Сам Октябрьский переворот должно было представлять как строго продуманное и централизованное событие.

Резолюция ЦК РСДРП(б) от 10 октября была превращена в главный документ, который будто бы содержал указание местным организациям о повсеместном проведении вооруженных восстаний. Но для таких утверждений нет никаких оснований. Во-первых, в резолюции речь шла о вооруженном восстании в Петрограде, ЦК предлагал «всем организациям партии руководиться этим и с этой точки зрения обсуждать и разрешать все практические вопросы»1. Во-вторых, эта резолюция во многих местах не была получена и потому не могла стать главным ориентиром для местных большевиков.

В Казани она не могла быть получена напрямую, поскольку ее большевистская организация находилась в составе Московской областной организации. В связи с этим принципиальное значение имеет решение Московского областного бюро ЦК РСДРП(б) от 14 октября 1917 г. Там есть следующие пункты: «Считая желательным и в высшей степени необходимым общее выступление, областное бюро предлагает местным организациям связать начало своего выступления с выступлениями в центрах. Но вместе с тем оно рекомендует назревающие на местах конфликты (о выводе войск, разоружение гарнизона и т. п.) разрешать не компромиссным путем, как это стремились делать до сих пор, но не останавливаться перед конфликтом с представителями центральной власти - в тех случаях, когда такой открытый конфликт не грозит перейти в кровавое столкновение, допустимое лишь в условиях и интересах общего выступления»2. От областного бюро в Казань должен был приехать Манцев. Однако в Казани его никто не видел. Поэтому правы те современники, которые утверждали, что в Казани никаких указаний из центра не было получено. Исторические реалии таковы, что казанские события состоялись не в рамках общего выступления, они начались стихийно и несколько раньше событий в Петрограде.

Тем не менее, начиная с 1934 г., с выходом книги «Казанская большевистская организация в 1917 г.», утвердилась ничем не обоснованная точка зрения о получении руководящих указаний из центра. На долгие годы стало традицией писать о том, что 23 октября 1917 г. состоялось заседание партийного комитета, на котором будто бы его секретарем Олькеницким была зачитана резолюция ЦК от 10 октября. Однако никакого заседания комитета большевиков в эти дни не было, и события 23-24 октября в Казанском гарнизоне для него и многих его членов стали полной неожиданностью. Об этом говорилось на заседании комитета большевиков 30 октября 1917 г. Председательствовавший на нем А. Карпов во вступительном слове сказал: «События, свершившиеся за последние дни до получения сведений о перевороте (в Петрограде. - И. Т.), происходили не под руководством комитета, а под руководством отдельных членов его и не имели политической почвы, а чисто военную». Никто из собравшихся по существу ему не возразил. Г. Олькеницкий и К. Грасис не согласились лишь с последним тезисом, отметив, что «события имели чисто политическую почву, а именно - борьбы за власть Советов»3. Они, действительно, как писал через четыре года член комитета И. Мохов, «разыгрались под руководством отдельных большевиков Карла Грасиса и прапорщика Ершова, а не комитета», для которого «разразившаяся схватка была неожиданной»4.

Для придания версии о руководящей роли местного комитета партии большевиков в октябрьских событиях 1917 г. правдоподобия ровно через сорок лет после них, организуется собрание старых большевиков. На нем было решено считать, что 23 октября для руководства восстанием был создан революционный штаб. Был определен и состав штаба: Г. Олькеницкий, Иван Волков (от Казанского комитета), Н. Ершов, Шелыхманов (от военной организации), А. Карпов, С. Рудов и другие (от Совета рабочих и крестьянских депутатов)5. Заметим, что на собрании не было ни одного члена тогдашнего партийного комитета большевиков и сколь-либо активного участника событий.

В фальсификацию событий октября 1917 г. также внес лепту своими воспоминаниями К. Грасис. Он пытался представить эти события как реализацию секретного плана, якобы составленного им совместно с Н. Ершовым и Я. Шейнкманом. Однако, по свидетельству самого же Грасиса, Я. Шейнкман тогда был в отъезде, а «вернувшись из Питера и осведомившись о том, что и как произошло в Казани, задал тревожный вопрос: «А что бы вы делали, если бы власть не перешла в руки Советов?»6. Стал бы задавать такой вопрос Шейнкман, если бы он был одним из авторов плана восстания? Разумеется, нет. Далее на гарнизонном собрании 22 октября Грасис сам предложил резолюцию, где наряду с требованием передачи власти Совету говорилось: «не допускать выступлений одной военной части против другой» и «отрешить со службы лиц, виновных в выступлении юнкеров против артиллеристов и предать их военному суду»7. Так что ни о каком плане вооруженного выступления не могло быть и речи. Вряд ли соответствует истине и утверждение Грасиса о том что «после переворота этот план был одобрен» неким полковником, оказавшимся на стороне революции8. Странное дело: обычно план восстания показывают и одобряют до его начала, но никак не после. Налицо стремление выдать желаемое за действительное. Плана восстания не было и быть не могло. Во-первых, ни Петроград, ни Москва каких-либо указаний о необходимости проведения вооруженного восстания не давали. Более тога, приведенное решение Московского областного бюро РКП(б) нацеливало местные организации на мирное решение вопроса о власти. Но и оно, по всей видимости, не дошло до Казани. Сюда от областного бюро должен был прибыть Манцев. Однако по неизвестным причинам он в Казань не приехал. Одно можно сказать с уверенностью: общепартийная линия в Казани была хорошо известна. Во-вторых, восстание стихийно назревало давно и началось с внутригарнизонного конфликта, а не по плану некоторых большевистских руководителей.

К весьма определенным выводам приводит анализ воспоминания Н. Ершова. Вот прапорщик излагает меры, предпринятые им после прибытия 24 октября после ареста К. Грасиса во 2-й дивизион 2-й артбригады (к тому времени Грасис был арестован). Во-первых, он пишет, что «известил об аресте Грасиса», объяснив, что это «означает начало нападения и разоружение всего гарнизона». Во-вторых, предложил «вынести резолюцию с требованием освободить Грасиса и послать предложение остальным воинским частям принять такую же резолюцию» и дал распоряжение воинским частям о приведении в боевую готовность. Дежурный офицер по 2-му дивизиону Вильнянский в своем рапорте от 31 октября сообщал командиру дивизиона: Ершов говорил, что «нужно освободить организованным путем Грасиса, но предупредил, чтобы не было вооруженного выступления»9. По показаниям очевидцев, во время митинга, узнав, что к дивизиону направляются броневики с юнкерами, Н. Ершов приказал солдатам разойтись по казармам, а сам в сопровождении солдат верхом ускакал в 1-й дивизион10. В воспоминаниях же он, почему-то не упоминает о своем приказе, а пишет, что, узнав об этом, «солдаты бросились в рассыпную», т. е. не по его команде. В любом случае и солдаты, и сам Н. Ершов оказались в состоянии паники.

Обратим внимание вот еще на что, на только что закончившемся собрании Совета Н. Ершов заявлял, что командующий войсками ничего не сможет сделать, ибо «на его стороне нет силы» и «бояться нечего». И вдруг эти силы появились, и вызвали замешательство и растерянность. Солдаты в панике рассыпаются, а Ершов верхом на коне ретируется на Арское поле. Казалось, имея в распоряжении целый дивизион солдат и оружие в цейхгаузе, Ершов должен был действовать иначе. Почему бы не отдать приказ об отпоре наступающему противнику. Именно это могло бы стать началом реализации плана вооруженного восстания, если бы он был. Поэтому вполне логично предположить, что никому никаких указаний о выступлении Ершов не давал. Более того, как показал дежурный офицер - очевидец всего происходившего, Ершов предостерег солдат от «вооруженного выступления», ибо считал нападающей стороной командование округа. Об этом же свидетельствует воззвание возглавляемого Ершовым революционного штаба, и приказ № 2 по Казанскому военному округу от 29 октября, подписанный им же в качестве нового командующего. Здесь прямо говорится, что события начались с провокационного выступления самих военных властей. В приказе есть следующие строки: «Борьба открылась провокаторским вызовом со стороны буржуазии. Первой пролилась кровь солдата, не мы, а нас вызвали на бой и мы его приняли»11.

Авторы книги «Казанская большевистская организация в 1917 г.» по поводу этих документов писали: «Мы не опубликовали [их] совершенно сознательно, ибо в них дана искаженная картина Октября в Казани и его причин». И такое утверждалось в отношении документов, буквально сфотографировавших события. Выигрышная схема с обязательной, организаторской ролью в восстании большевистского комитета оказалась гораздо важнее. Документы же отражали разбушевавшуюся стихию и ни одной из сторон не предусмотренный ход событий. Сработало старое правило: если факты не вписываются в их концепцию, тем хуже для самих фактов.

При всей амбициозности К. Грасиса, в спорах со своими оппонентами он был во многом прав. Прав в утверждении, что ключом к пониманию казанского Октября является Казанский военный округ12. Действительно, все главные события, приведшие к вооруженному восстанию, происходили в округе. Антивоенные настроения вполне соответствовали тому, что говорили солдаты: «Сколько бы Керенские ни старались поднять дух войск, они все равно его не поднимут, что даже если бы сам Иисус Христос воскрес и явился их настраивать, то и тогда бы нечего не вышло»13. Это находило отражение, прежде всего, в головном Казанском гарнизоне.

16 июня общее собрание 2-й артбригады, в присутствии командира бригады генерал-майора Никитенко, обсуждало вопрос об отказе солдат 2-й батареи выдать писаря Н. Андронова для ареста по приказу командующего войсками за агитацию разгона Совета рабочих солдатских и крестьянских депутатов и разоружение юнкеров. На собрании говорилось, что такие призывы ведут к гражданской войне. Командир бригады призывал «не допускать позора бригады и принять все меры к тому, чтобы предотвратить гражданскую войну». Он просил это сделать в знак уважения к старому солдату, «уходящему на фронт, чтобы остатки своей жизни положить на алтарь отечества». Однако тогда солдаты решили не выдавать писаря, ссылаясь на то, что приказ базирован лишь на слухах и «не выяснено никаких данных для ареста»14.

Никитенко на фронт не отправился. Генерала перевели командиром 5-й Финдпяндской артбригады, располагавшейся по соседству. Его отношения с солдатами продолжали оставаться напряженными. 6 августа командир 48-го мортирного паркового артиллерийского дивизиона доносил, что в 12 часов дня после молебствия генерал-майор Никитенко сделал замечание солдату без погон «о непристойности появляться не по форме» и пригрозил арестом15. В ответ на это солдаты попытались арестовать его самого. Спасло генерала только заступничество его подчиненных.

9 августа в 164-м запасном полку за нарушение служебной дисциплины был отдан приказ об аресте начальника караула унтер-офицер Бражникова. В ответ на это он с толпой солдат в 50 человек явился к квартире командира полка. Озлобленная толпа жестоко избила двух офицеров, пытавшихся уговорить солдат выдать Бражникова. При этом эксцессе были похищены казенные деньги16. В те же дни были разоружены и избиты несколько офицеров.

Прав Грасис и в утверждении, что взрыв на Казанском пороховом заводе явился почти тем же, что корниловщина для всей страны. Действительно, взрыв и его последствия еще более обострили обстановку. Все началось 14 августа в 2 часа 20 минут дня, когда вспыхнул пожар на станции Пороховой, где загорелись мешки с селитрой. Огонь быстро перекинулся к ящикам со снарядами, а затем взорвались два пороховых погреба. В одном хранилось пять тысяч пудов, в другом - девять тысяч пудов бездымного пороха. Сила взрывов была настолько велика, что даже в далеком округе из окон домов вылетали стекла. Говорили, что на расстоянии нескольких верст от взрыва попадали с лошадей всадники. Затем загорелась нефть. Снаряды взрывались беспрерывно. Взрывы и пожары продолжались несколько дней. Население спасалось как могло. Разбежались солдаты запасных полков, расквартированных в Заречье17. Командование округа ввело в городе военное положение, что лишь обострило обстановку. В гарнизоне расшаталась дисциплина. Везде проходили митинги с требованием прекращения войны, избивались ненавистные офицеры. Захватывались арсеналы и цейхгаузы с оружием

17 августа в три часа дня разъяренная толпа солдат, собравшись на плацу на Арском поле, зверски избила начальника команды военно-сухарного завода подполковника Беляева за то, что он обещал отдать под суд солдата, опоздавшего из отпуска. Офицера вытащили из канцелярии, окружили, сорвали погоны и толкнули на колесо снарядного ящика. Раздавались неистовые крики «Бей его!», «Арестовать!», «Убить!», «Так надо всех вашего брата офицеров!». Дежурный офицер по дивизиону с трудом унял солдат и во избежание дальнейшего самосуда запер Беляева в отдельную камеру бригадной гауптвахты. Это было около пяти часов18. Буквально через час на тот же плац с пением Марсельезы и красным знаменем строем вошли 685-я пешая дружина почти в полном составе, часть солдат 95-го полка, 2-го дивизиона 2-й артбригады. К ним присоединились и солдаты 1 -го дивизиона. Состоялся митинг. Выступавшие обвиняли власти во введении в Казани военного положения, в арестах на улицах города солдат и в стремлении «обострить отношения между офицерами и солдатами», а также «внести вражду в семью солдат»19.

По частям бродило немало авантюристов, подыгрывавших антивоенным настроениям солдат. Их привечал председатель солдатского бригадного комитета Андронов, ставший с июня 1917 г. кумиром солдат-артиллеристов. Так было и с втершимся в доверие к солдатам и выступавшим перед ними с антивоенными речами подпоручиком Гроздовым. Он бежал из-под ареста с гауптвахты, куда был посажен за проигрыш за карточным столом значительной суммы казенных денег. Виновность его была признана им самим в рапорте на имя командующего войсками округа, в котором Гроздов просил отправить его на фронт, чтобы «искупить свой недавний поступок в Саранске». Из рапорта видно, что это был не первый случай, ибо в рапорте говориться: «Надеюсь, господин полковник, вы, как и [в] первый раз, пойдете мне навстречу и дадите возможность исправить свою ошибку». Милости командующего он не дождался. 2 июля взволнованная толпа солдат освободила из гауптвахты всех солдат, в том числе и Гроздова. 31 июля он самовольно отбыл в Саранск, где был снова арестован и переправлен в Казань. С гауптвахты бежал к артиллеристам 2-й артбригады. Вот этот Гроздов 12 октября на плацу казарм 1-го дивизиона 2-й запасной артбригады созвал многолюдный солдатский митинг, на котором произносились речи, призывавшие к неповиновению Временному правительству и заключению мира20.

15 октября на лугах за вокзалами под председательством Н. Ершова состоялся общегарнизонный митинг, на котором была принята большевистская резолюция с требованием прекращения войны и передачи власти Советам. Неизвестно, принимал там участие Гроздов или нет. Данных на этот счет не имеется. Однако и после митинга власти предприняли несколько попыток его ареста. Конечно, Гроздов не был большевиком или членом какой-либо другой революционной партии. Он был просто в числе тех, кто эксплуатировал их популистские лозунги, которые, как писал в рапорте на имя командующего округом командир 2-й артбригады, «чрезвычайно вредно отражаются на состоянии солдат, вызывая моральное разложение и дезорганизацию»21.

Уже в конце сентября Казанский Совет в лице своей солдатской секции начал принимать на себя функции окружного руководства. В телеграмме от 28 сентября военному министру командующий войсками Казанского военного округа полковник Караулов сообщал: «казанский Совдеп, вопреки моим предупреждениям, вынес резолюцию о немедленном роспуске солдат Казанского гарнизона на полевые работы, о чем разослал по частям гарнизона, уведомляя, и объявил на гарнизонном собрании, чем вызвал брожение среди солдат, особенно 2 запасной артбригады»22.

Не повезло и предшественнику Никитенко в должности командира 1-й артбригады полковнику Седлецкому. 20 октября солдаты при активном участии Н. Андронова, в ответ на попытку арестовать Гроздова, вооружились. Затем арестовали своего командира и препроводили к командующему войсками округа. В результате, как было отмечено на собрании представителей гарнизона 22 октября, созванном для расследования событий, связанных с Гроздовым, создалось «невыносимое положение», заключавшееся в нарастании противоборства между солдатами, укрывавшими этого авантюриста, и юнкерами, которые должны были арестовать его.

Нет данных о том, представлял или нет Ершов подлинное лицо Гроздова. Однако, как свидетельствовал солдат Губин, «Ершов и Гроздов натравливали» одну воинскую часть на другую23. По свидетельству очевидцев, Гроздов, «малокультурный и, очевидно, больной», «говорил солдатам явную чепуху»24. В интересах общего спокойствия этого человека, конечно, следовало бы изолировать. Большевики же преследовали свои политические цели. Виновными в возникновении инцидента с Гроздовым Ершов назвал командующего войсками округа, военно-окружного комиссара и начальника гарнизона. Было принято решение о передаче власти Совету, сдаче оружия и боеприпасов юнкеров Совету.

Отметая от себя и большевиков какую-либо причастность к создавшейся ситуации, Ершов заявил, что «никаких выступлений большевиками не предполагалось»25. 23 октября командующий войсками и комиссар округа писали в донесении военному министру, что «положение в Казани крайне напряженное и части гарнизона разделились на два лагеря, из коих одни остаются на стороне Временного правительства и готовы исполнять приказы начальства, а другие всецело идут за Советом, руководимым безответственными лицами, именующими себя большевиками и выставившими требование передачи власти Советам». Указывалось, что «руководителями солдатской массы являются два демагога-большевика, находящиеся под судом и следствием»26. Речь шла о Гроздове и Ершове. Ибо последний также находился под следствием.

Командование округа направило Н. Ершова для продолжения службы в Самару. Он туда не поехал. Было возбуждено следствие. Ершову с тем чтобы остаться в Казани пришлось превратиться в любимца солдатских масс, в агитатора, призывающего к свержению Временного правительства и прекращению войны. Более того, будучи до того левым эсером, он перешел к большевикам.

Обращают на себя внимание слова, добавленные к донесению окружным военным комиссаром капитаном Калининым: «Можно ожидать выступления, таковая агитация ведется в широком масштабе в значительной части гарнизона... Командующий войсками прилагает все усилия к мирному решению конфликта»27. Следовательно, большевики вели агитацию в войсках, призывая солдат к выступлению против командования округом. Однако нет никаких данных о наличии у них подготовленного плана выступления.

В то же время нельзя не заметить, что тогда Ершов не склонялся к мирному решению конфликта. Об этом свидетельствует его поведение на заседании Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов ночью 23 октября, где было принято решение о роспуске солдат призыва 1899 г. Он заявил, что «представители местной власти не посмеют воспрепятствовать нашему решению», и, упомянув события 21 октября, добавил: «артиллерия и пехота показали, что они не шутят, для них власть не Временное правительство, а Советы», а «командующий войсками ничего не сможет сделать», ибо «на его стороне нет силы». И он несколько раз заявлял: «Мы не боимся». Ершова поддержал Грасис, обвинив юнкеров в поддержке властей и призвав солдат не повиноваться им. «Мы, - сказал он, - имеем на своей стороне силу и потому можем провести все, что угодно»28.

После перерыва эсеры, меньшевики и независимые социалисты заявили об отказе от голосования вопроса о роспуске солдат 1899 г. Ершов сказал им, что «большевикам это безразлично». Тогда оппоненты большевиков покинули собрание, и их представители поехали на заседание «революционного штаба». За резолюцию голосовали только большевики. «За» нее было отдано 230 голосов, против - один, при 21 -м воздержавшемся.

После этого собрания и был арестован К. Грасис. Командование отдало распоряжение об аресте Ершова и Гроздова. И вряд ли в такой ситуации одним из первых действий Н. Ершова могло стать проведение солдатского митинга с требованием освобождения Грасиса. Наоборот, арест должен был бы послужить поводом к решительной реализации плана восстания, если бы таковой имелся. Однако этого не последовало.

И, наконец, как будет ясно из предлагаемых читателю документов, именно Грасис выступил одним из главных обвинителей подпоручика К. Б. Поплавского «в провоцировании кровавого столкновения». Такое обвинение выдвигал человек, утверждавший, что у него и Ершова был план вооруженного выступления, и что он великолепно осуществлен. Комплекс документов дела № 52 Революционного трибунала при Казанском Совете солдатских, рабочих и крестьянских депутатов 21 декабря 1917 г. - 11 января 1918 г. полностью опровергает господствовавшие представления о казанском Октябре 1917 г. Уже само название - «Дело по обвинению подпоручика Поплавского в провоцировании кровавого столкновения войск и ранении часового» - говорит о том, что комитет большевиков не мог быть инициатором этих событий. Причем, как явствует из его материалов, в качестве обвинителей выступили большевистские руководители Карл Грасис и Гирш Олькеницкий. Следовательно, по их мнению, не они были инициаторами октябрьских событий. Такая роль возлагалась на первого председателя Совета подпоручика Казимира Бронесламовича Поплавского. С марта 1917 г. он возглавлял Совет, в октябре командовал одной из артиллерийских батарей 6-й Финдляндской бригады. Поплавский сам, по собственной воле ушел с поста председателя Совета и занялся воспитанием солдат. Читал им газеты, водил в музей. Политикой старался не заниматься. Однако в бурном 1917 г. это сделать было трудно. Помимо своей воли, он оказался в центре этой политики. Ситуацию можно обрисовать с помощью известной половицы: «В чужом пиру похмелье». Заварили кашу другие, а расхлебывать ее пришлось честному и грамотному офицеру.

Более того, многие современники, прежде всего сами солдатские активисты, считали, что октябрьские события не носили политического характера и не несли какой-либо идеологической нагрузки. Хотя это мнение, как следует из приведенного заявления Олькеницкого и Грасиса, не бесспорно. Однако суть вопроса, пожалуй, не в этом. А в том, что события в гарнизоне не были связаны с какими бы то ни было решениями центральных или местных большевистских комитетов. Естественно, они так или иначе вытекали из общероссийских событий, являлись отражением общенационального кризиса в стране. В Казани, как и во многих других городах страны, усилилось значение Совета и особенно его солдатской секции. Не приходится отрицать возрастающую роль в гарнизоне военной организации большевиков, особенно прапорщика Николая Ершова, только в сентябре примкнувшего к большевикам.

В то же время необходимо отметить роль председателя Казанского комитета РСДРП(б) ссыльного социал-демократа Карла Грасиса. Он во многом придерживался меньшевистских воззрений и, видимо, примкнул к большевикам лишь с учетом их укрепившихся позиций. Ибо, по его собственному признанию, до 1918 г. не знал, что настоящим марксистом является Ленин, и что к такому пониманию его привел Сталин. Однако в результате реальное политическое поведение К. Грасиса нисколько не переменилось. Оказавшись в Чебоксарах в качестве председателя комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем, он навел на весь город страх, установил слежку за каждым, как ему казалось, подозрительным человеком, производил массовые расстрелы29. Далее следовала Астрахань. Как сообщал Е. Бош, в 1918 г., будучи назначенным представителем прифронтового ЧК, Грасис дискредитировал многих местных работников, обвинив их или в контрреволюции, или в неблаговидных поступках. Без всякой на то причины арестовал председателя и двух членов губчека. На протест председателя исполкома Астраханского губернского Совета против такого произвола последовал ответ: «Я и вас арестую». И арестовал, что привело к натравливанию мусульманской части гарнизона на Совет, Совета - на мусульман, матросов - на солдат. Все словно копия того, что имело место в Казани в октябре 1917 г. Он успел бы еще наломать немало дров, если бы не пришло понимание, «что в пользу революции, в пользу социализма такие герои должны уйти из ЧК». Даже те, кто пытался защитить Грасиса, признавали, что он «самолюбив», действует «поспешно» и «не совсем обдуманно»30. Так что Казань для этого человека, поскольку он тогда еще не знал, что настоящим марксистом являлся Ленин, была лишь приготовительной школой коммунизма.

Примерно таким же деятелем был и Николай Ершов. Это видно хотя бы из его письма своему знакомому от 14 ноября 1917 г., где он в хвастливом и оскорбительном для татар тоне писал: «Привет из далекой Казани. Казань вторично завоевана русским народом, но осаждал ее не Иван Грозный, а прапорщик Ершов. Октябрьское восстание в Казани началось раньше Петрограда. Может быть, первый выстрел октябрьской революции раздался по инициативе Ершова. Когда город был взят, юнкера, уланы и броневики сложили оружие. Меня восставший народ избрал командующим войсками Казанского военного округа»31.

В письме не упоминаются ни комитет РСДРП(б), ни военная организация. Отметим еще два обстоятельства. Во-первых, командующим избрал Ершова не восставший народ, а революционный штаб, созданный на собрании Казанского Совета 26 октября по списку, предложенному самим Ершовым, и возглавлявшийся Грасисом, то есть узким кругом приближенных. Во-вторых, он был «избран» временно и пробыл в этой должности лишь до 19 ноября, до открытия съезда представителей Советов солдатских депутатов Казанского военного округа. На съезде вместо единоличного командующего был избран Совет по управлению округом, и Ершов в его состав не попал. Причиной стало резкое недовольство диктаторскими замашками Ершова и Грасиса. Даже бригадный комитет 2-й артбригады во главе с Андроновым отказался от поддержки своего недавнего кумира. В сообщении из Казани под названием «Казанская директория» одна екатеринбургская газета писала: «В местных кругах глухое недовольство по поводу захвата власти командующего Казанским военным округом никому не известным прапорщиком Ершовым, никем не назначенным и не выбранным командовать Казанским военным округом. Знающие нового командующего Казанским военным округом прапорщика Ершова аттестуют его с самой дурной стороны, как и его коллегу Грасиса»32. Этот «коллега» продержался у власти и того меньше. 3 ноября возглавляемый им революционный штаб сдал полномочия вновь избранному Совету. И все же в письме Ершова своему знакомому есть и правда. Она заключается в косвенном признании того, что именно Ершов инициировал «первый выстрел», став тем самым виновником начавшегося столкновения в гарнизоне. Хотя и не единственным, но одним из главных.

Авантюризм Ершова и Грасиса, стремившихся нажить политический капитал на эксплуатации антивоенных настроений солдат, вполне очевиден. Они не были и не могли быть идейными большевиками, являлись в лучшем случае примкнувшими к этой партии случайными попутчиками. Люди, не знавшие даже того, что вождем большевизма являлся Ленин, сравнивавшие себя с Иваном Грозным, естественно, не могли ждать от Ленина и от возглавляемого им ЦК каких-либо указаний о вооруженном восстании. Такого указания, как признал сам Грасис, не было, равно не было и секретного плана восстания.

Один из руководителей местных меньшевиков и Казанского Совета С. Пионтковский, выступивший в качестве свидетеля на суде над Поплавским, говорил, что 24 октября вечером в числе пяти представителей был у командующего войсками округа и что там «представитель восставших частей заявил, что их движение не является политическим выступлением». Действительно, солдаты во многом выступали лишь в защиту преследуемых властями двух офицеров. Сути выдвинутых против них обвинений и их деяний, особенно Гроздова, они не знали. Тем более были мало знакомы с политическими задачами своих предводителей.

Вернемся к событиям 24 октября 1917 г. Утром того дня прапорщик Ершов устроил митинг во 2-м дивизионе 2-й артбригады по поводу ареста Грасиса. Во время митинга прибежал солдат Александр Паломожных и сообщил, что подпоручик Поплавский по телефону потребовал у командующего округом Архипова несколько броневиков и кавалерию. Поплавский сказал, что это он сделал «в целях самозащиты и после совета с офицерами и ближайшими солдатами»33.

Поломожных: «В Совет я пришел узнать, что нам делать. Я обратился во фракцию большевиков. Там было человека 2-4». Там он не смог получить сколь-либо внятной инструкции, поскольку комитет РСДРП(б), по признанию одного из его членов А. Бочкова, «очутился как бы в плену». Словно ограждая большевистскую фракцию Совета и большевистский комитет, Олькеницкий вмешивается в ход показаний Поломожных и говорит: «В совете было еще и Исполнительное бюро». Это некий намек на бездеятельность Исполнительного бюро Совета, возглавлявшегося С. Пионтковским.

Далее в тексте написано: «[свидетель] Исак[ович] просит раз [и] навсегда разрешить вопрос, является ли Олькеницкий обвинителем или свидетелем». В защиту партийного собрата выступает Грасис, пытаясь доказать, что обвинитель может выступать и в роли свидетеля. Его резко прерывает председатель Исакович и «указывает на недопустимость подобных заявлений, так как Грасис не является той инстанцией, которая бы давала ... указания Ревтрибуналу».

Приведем некоторые высказывания свидетелей, полное представление о которых читатель сможет получить лишь ознакомившись со всеми представленными материалами. Они противоречивы, ибо отражают только что завершившуюся борьбу. Так, интересна позиция С. Пионтковского, представлявшая позицию меньшевиков. Он говорит, что на совещании у командующего были и представители военно-окружного комитета, которые и сказали, что было письмо Ершова к артиллеристам раньше 24 октября, и в нем указывалось, что столкновение будет, сообщалось как себя вести. Утверждает, что там не было Поплавского (есть протокол совещания). «Условия, выработанные на совещании, впоследствии приняты и восставшими частями».

Здесь необходимо пояснение. Речь идет о совещании у командующего войсками, куда поехали также представители покинувших заседание Совета политических партий, созванного 24 октября при участии членов военно-окружного комитета, состоявшего в основном из меньшевиков и правых эсеров. Следовательно, правые партии считали, что большевики, в частности Ершов, вели агитацию за вооруженное выступление. И потому именно они виновны в «кровавых событиях» 24-25 октября. Что касается Поплавского, то его на этом совещании не было, поскольку он не являлся их организатором. Требуют определенной расшифровки и следующие слова: «Олькеницкий просит занести в протокол «как свидетель понимает, зачем понадобилось разоружение частей». Свидетель не ответил. Пионтковский продолжает: «Провокация принадлежит не т. Поплавскому и социалистическому блоку, а тов. Ершову и кои с ним». Хотя Пионтковский и не дал прямого ответа на поставленный вопрос, косвенный ответ заключен в словах о том, что провокация принадлежит не Поплавскому и социалистическому блоку, то есть меньшевикам и эсерам, а большевикам. В таком случае разоружение нужно было для того, чтобы не допустить этой провокации.

Отдельные показания и высказывания многочисленных свидетелей дополняют картину октябрьских событий в Казани. Так, представляют интерес следующие слова адъютанта командующего войсками округа Леонтьева: «Было сообщение через контрразведку, что Архипова хотят арестовать за то, что не согласился с постановлением Совета о роспуске 1899 г. ... Юнкера были вызваны не для действия против частей, а для предупреждения этого ареста». Это тоже ответ на вопрос Олькеницкого о том, для чего нужно было отдавать приказ о разоружении. Свидетель Белов сообщил, что солдаты чуть не устроили самосуд над старшим фейерверкером Бикшицом за то, что тот сказал: «Бросьте жить словами Ершова». Однако Ершов остановил солдат, заметив: «Бросьте его, не трогайте, охота вам связываться со всякой сволочью». Этим свидетель косвенно обвинил Ершова в случившемся, ибо, по его словам, до приезда прапорщика «было все благополучно, а с его приездом начались обвинения в контрреволюционности»34. Разумеется, всех, кто был не согласен с ним. Этот эпизод, хотя и единичен, но хорошо передает общественные настроения в гарнизоне.

Во многих исследованиях оставалась в тени роль в октябрьских событиях военно-окружного комиссара капитана Калинина. Между тем по его инициативе были созданы так называемый «социалистический блок» и «революционный штаб». Именно на его квартире после ухода с собрания Совета представителей этого блока состоялось заседание «революционного штаба», и там было принято решение арестовать силами милиции Грасиса и просить командование арестовать Ершова. Калинин постоянно подталкивал командующего округом полковника Архипова, склонного к компромиссам и готового избежать кровопролития, к военным акциям. Вовсе не случайно в центре событий со стороны контрреволюции выступает его помощник Минц. И с этой точки зрения представляет интерес следующее свидетельство солдата Губина: «Мне лично приходилось передавать приказы Минца броневикам... Комиссар сам командовал броневиками: раз, два, три - раздался выстрел, «слушать только мою команду». В заключении революционного трибунала приводятся утверждения свидетелей о том, что вдохновителями столкновений гарнизона были, с одной стороны, Ершов, с другой -помощник комиссара Минц. Есть также и небезосновательное утверждение о том, что, «в кровавых событиях большую роль сыграл Гроздов»35.

Документы дела весьма разнообразны. Здесь свидетельства, как обвинения, так и защиты. Присутствуют не только революция и контрреволюция. Есть и третья сила в лице меньшевиков и эсеров. В любом случае это очевидцы и участники событий. Конечно же, подпоручик К. Б. Поплавский не виновник и тем более не организатор военных столкновений в гарнизоне. Он лишь орудие в руках одной из борющихся сторон. Поэтому для нас не имеет принципиального значения характеристика его личности. Важно другое. А именно: в Казани вооруженного восстания, организованного большевистским комитетом, не было. Не было и каких-либо указаний из Петрограда или Москвы.

Факты показывают, что вообще можно было избежать вооруженных действий. При сложившемся соотношении сил мирному провозглашению в Казани Советской власти никто бы не смог помешать. Командующий войсками округа мало на кого мог опереться. Об этом на заседании Совета 23 октября свидетельствовал сам Ершов. Он сказал: «Бояться угроз не следует. Представители местной власти не посмеют воспрепятствовать нашему решению... И командующий войсками ничего не сможет сделать, ибо на его стороне нет силы». В том же духе выступил и Грасис, заявивший «мы имеем на своей стороне силу и потому можем провести все, что угодно»36.

Приведенные материалы по делу Поплавского свидетельствуют, что действия властей по аресту Грасиса и Ершова были ответом на решение Совета о роспуске солдат призыва 1899 г. Однако они не имели каких-либо шансов на успех. Солдаты 6-й батареи 5-й Финляндской бригады разбежались. А это была последняя опора военных властей. Стихийно вспыхнувшее вооруженное восстание обрело политический характер. Победа Советской власти стала фактом. Следственное дело по обвинению Поплавского - не единственный комплекс документов, раскрывающих своеобразие октябрьских событий 1917 г. в Казани. Но даже это одно дело дает достаточно материала для того, чтобы понять, что события в Казани начались стихийно и проходили главным образом в гарнизоне. Начались они несколько раньше, чем в Петрограде и Москве, и не являлись осуществлением какого-либо плана и тем более указаний со стороны большевистского ЦК.

 ПРИМЕЧАНИЯ:

  1. КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. 1898-1917.-М., 1970.- Т.1.-С.517.
  2. Центральный государственный архив историко-политической документации Республики Татарстан (ЦГА ИПД РТ), ф.7080, оп.1, д.48. л.4.
  3. Знамя революции.-1917.-2 ноября.
  4. Красная Татария.-1921.-6 ноября.
  5. ЦГА ИПД РТ, ф.7080, оп.1, д.48. л.25.
  6. К. Грасис. Октябрь в Казани // Пролетарская революция.-1924.-№10.-С. 120.
  7. Татария в борьбе за победу пролетарской революции (февраль-октябрь 1917 г.): Сборник документов и материалов.-Казань,1957.-С421.
  8. ЦГА ИПД РТ, ф.1875, оп.1, д.24, л.71.
  9. Там же.
  10. Национальный архив Республики Татарстан (НА РТ), ф.526, оп.5, д.1, л.44.
  11. Центральный государственный Военно-исторический архив (ЦГВИА), ф.1720, оп.5, д.282, л.5.
  12. К. Грасис. Указ. соч.-С20.
  13. НА РТ, ф.1154, оп.1, д.249, л.297.
  14. ЦГВИА, ф.8115-2, оп.1, д.101, лЛ 11-112.
  15. Там же, д.119, л.75.
  16. Там же, л.856.
  17. И. М. Ионенко, И. Р. Тагиров. Октябрь в Казани.-Казань,1967.-С126.
  18. ЦГВИА, ф.8115, оп.1, д.119, л.106.
  19. Там же, л.100-101.
  20. Татария в борьбе за победу пролетарской революции...-С.400.
  21. ЦГВИА, ф.1720, оп.15, д.706, л.778-812.
  22. Там же, л.8.
  23. НА РТ, ф.526, оп.5, д.1, л.53.
  24. ЦГА ИПД РТ, ф.526, оп.5, д.1, л.56.
  25. Татария в борьбе за победу пролетарской революции...-С.420-421.
  26. Документы по истории Октября в Татарии (март 1917 - март 1918 г.).-Казань,1973.-С.П9.
  27. Там.же.-С.120.
  28. Татария в борьбе за победу пролетарской революции...-С.425.
  29. Новое Казанское слово.-1918.-19 августа (1 сентября).
  30. Российский государственный архив социально-политической истории, ф.17, оп.4, д.52, л.23.
  31. Оригинал хранится в фондах Национального музея РТ.
  32. Зауральский край.-1917.-15 ноября.
  33. НА РТ, ф.526, оп.5, д.1, л.66 об.
  34. Там же, л.66 об.
  35. Там же, л.55.
  36. Татария в борьбе за победу пролетарской революции...-С.425.

 Индус Тагиров,
академик АНТ

Обвинительный акт по делу К. Поплавского

1917 г.26 октября пришел в Совет и дал себя арестовать подпоручик Поплавский. Обстоятельства, предшествовавшие этому, представляются в следующем виде. Утром 24 октября прапорщик Ершов устроил митинг во втором дивизионе по поводу ареста Грасиса. Во время митинга прибежал гражданин Поломожных и докладывает, что какой-то офицер, как ему сказали, Поплавский, вырвал у него из рук трубку и потребовал у Командующего войсками несколько броневиков и кавалерию. По словам Поплавского, он сделал это в целях самозащиты и после совета с другими офицерами и ближайшими солдатами. Вскоре действительно прибыли броневики и кавалерия. Солдаты разошлись по казармам. Поплавский потребовал выдачи Ершова, угрожая в противном случае открыть огонь. Он кричал, что дает 10 минут сроку. Действительно, минут через 10 раздались первые выстрелы. По команде Поплавского броневики открыли огонь. Поплавский с 6-ой Финляндской батареей ворвался в казармы и обшарил их. Оружия в казармах не оказалось, и он направился к цейхгаузу, туда же прибыл броневик. Поплавский потребовал допустить его к цейхгаузу, но караульные отказали. Тогда Поплавский принес допуск от дежурного офицера и, когда тем не менее отказались допустить его, он отдал приказ разоружиться. Караул был разоружен, но часовой, стоявший у цейхгауза заперся с двух сторон и оказал сопротивление. По приказанию Поплавского и при его личном участии начали ломать дверь. Обошли с другой стороны, где дверь была стеклянная. Поплавский начал стрелять в дверь, выбил стекла и ранил часового. В дальнейшем Поплавский никакой руководящей роли не играл. По заявлению Поплавского, с момента прибытия броневиков инициативу взял на себя помощник комиссара Минц.

Усматривая из всего материала по делу, что Поплавский по личной инициативе вызвал броневики и кавалерию, чем провоцировал столкновение частей, повлекшее за собой кровопролитие; лично принимал участие в разоружении караула и сам ранил часового. Обвинительное бюро Судебно-следственной комиссии постановило: гражданина Поплавского Казимира Болеславовича предать суду Революционного Трибунала по обвинению в провоцировании кровавого столкновения частей войск и ранении часового. Обвиняемый в настоящее время находится на свободе.

Свидетели: Рубцов Алексей,
Поломожных Александр,
Аляев Андрей,
Околот Илларион,
Войс (врач, сделавший первую перевязку).
Обвинители: Грасис Олькеницкий
Обвинительный акт составил (подпись)

НА РТ, ф. Р-526, оп.5, д. 1, л. 1-1 об.

 Заявление обвинения по делу К. Поплавского

12 января 1918 г.

Октябрьским событиям, к которым относится дело гражданина] Поплавского, предшествовала подготовительная стадия. Из следственного материала, свидетельских показаний, личного письменного заявления гр[ажданина] Поплавского ясно видно, что главную, провокаторскую роль в политическом смысле слова сыграл т[ак] называемый] социалистический блок. Поплавский же был только участник событий, главным образом, орудием в руках представителей Вр[еменного] Правительства. Временное Правительство свергнуто, силы его разбиты в открытой борьбе. Гр[ажданин] Поплавский — побежденный участник сражения. Лично в его действиях нет злой воли, направленной к отрицанию человеческой личности как самоценности. Выступая обвинителями в Революционном Трибунале, мы не можем относиться к нему как преступнику. Не находим тоже гр[ажданина] Поплавского опасным для утверждения Республики Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Побежденных не судят, и поэтому мы отказываемся от обвинения.

Гр. Олькеницкий
Карл Грасис

НА РТ, ф. Р-526, оп.5, д.1, л.23.

 Показания К. Поплавского о событиях в Казани с 21 по 26 октября 1917 г.

9 декабря 1917 г.

г. Казань

Сложение мною обязанностей председателя в Казанском Совете солд[атских] и раб[-очих] депутатов было вызвано тремя главными причинами: 1) После ухода Гучкова и Милюкова я ясно [о]сознал, что Вр[еменное] Правительство бессильно что-либо сделать в деле упорядочения нашей внутренней жизни и благоприятной для России ликвидации войны. 2) Эгоистические мотивы личного благополучия постепенно брали верх над общегосударственными задачами, требовавшими от населения новых и тяжелых жертв. 3) Желание исполнить долг гражданина на фронте. После ухода из Совета я отдал все свои силы воспитанию солдат своей батареи, стремился привить им элементарные понятия гражданственности и чувства долга перед государством. Кроме того в целом ряде бесед я изложил им научные основы социализма и главнейшие отличия социалистических партий. От активной политической работы я на это время совершенно ушел.

В первых числах октября, совершенно неожиданно для себя, я был вызван комиссаром Вр[еменного] Правительства капитаном Калининым. Им было мне сделано предложение занять должность правителя его канцелярии и ближайшего его помощника. Несмотря на настойчивые уговоры, я ответил категорическим и мотивированным отказом. Мотивировка была следующая: 1) Линия политического поведения Совета не соответствует моим убеждениям. 2) События ведут к неминуемому захвату власти большевиками. 3) В борьбе с Советом участвовать не желаю. 4) Своей обязанностью я считаю исключительно культурно-просветительскую деятельность. После этого комиссар больше меня не беспокоил.

Приближались октябрьские события. Предвидя неизбежность гражданской войны, я стал на ту точку зрения, что товарищи-солдаты моей батареи должны принять все усилия к тому, чтобы не принимать участия в братоубийственной бойне. Больше всего я опасался какой бы то ни было провокации. Враждебное отношение к нашей батарее со стороны солдат запасного дивизиона стало все более и более возрастать. Анархическая дисциплина, которая у нас существовала, и отсутствие участия со стороны солдат батареи в активной политической деятельности, истолковывались как контрреволюционность. Условия материального благополучия батареи вызывали зависть. К этому времени относится более активная деятельность прапорщика Ершова во 2-м запасном дивизионе. Члены нашего батарейного комитета, в котором я не участвовал, склонны были считать его виновником всей смуты в гарнизоне, особенно после памятного митинга на лугах за вокзалом.

Если не ошибаюсь, 17-го октября, когда я приехал утром в батарею, я узнал, что ночью была получена от командующего войсками секретная бумага, в которой предписывалось в условный под утро час выступить одному взводу нашей батареи к городскому театру* в составе сводного отряда для ареста прап[орщика] Ершова. В бумаге указывалось, что по настоятельному требованию командующего] войсками в числе очередного офицера должен присутствовать обязательно и я. Как потом выяснилось, решено было ночью к моей квартире подать верховую лошадь с тем, чтобы я ехал к театру, где уже должен был меня ожидать мой взвод. Однако потом это было почему-то (хорошо не знаю) отменено, и обо всем я узнал только утром. С этого момента враждебное отношение к нашей батарее еще более возросло. Стали ходить упорные слухи, что запасные батареи вооружились револьверами и предполагают произвести арест офицеров нашей батареи, в том числе и меня. В этот же день ожидался приезд в дивизион т. т. Огаркова и Денике. Я уехал из батареи около 1 ч. дня. Вечером стало известно, что т. Денике был избит, и в этот же вечер ком[андиром] батареи кап[итаном] Грегори я был вызван в батарею ночевать, т. к. предполагалось, что мое присутствие внесет успокоение.

Случай с Денике произвел на солдат нашей батареи тягостное впечатление. Во всем обвинялся прап[орщик] Ершов.

В напряженном ожидании чего-то скверного мы дожили до 21 октября. Должен отметить, что за это время я бывал только в батареи и дома. Ни на каких собраниях каких бы то ни было организаций я за это время не участвовал. В ночь с 20-го на 21-ое октября я ночевал в батареи, т. к. был дежурным по дивизиону. 21-го я уехал домой около 11ч. дня после сдачи дежурства. Едва только я приехал домой и успел сесть за стол обедать, как мне подали верховую лошадь и передали, что по приказу командующего] войсками я должен вступить в командование батареей и немедленно явиться в казарму. Командир же батареи, капитан Грегори, вызван командующим войсками. Больше нечего решительно мне не было сообщено. Я лишь догадывался, что дело идет опять об аресте прапорщика Ершова. По приезде в батарею я тотчас же собрал солдат и сообщил им то немногое, что сам знал. Настроение солдат было подавленное, но зато еще более возросло озлобление к прапорщику Ершову. Через 40 минут после прибытия в батарею я был вызван к телефону, и командир батареи капитан Грегори буквально передал мне следующее: «По приказанию командующего] войсками заамуничивай батарею и в составе 6-ти орудий и двух зарядных ящиков веди переменным аллюром к дому командующего войсками». Приказание это дословно мною было передано солдатам и через 1/2 часа мы выступили.

Прибыв к дому командующего] войсками мы были поражены тем количеством войска, которое было там собрано. Дело оказалось гораздо серьезнее... С трудом мы узнали, что дело идет не только об аресте прап[орщика] Ершова, но и об обезоружении 1-го дивизиона. Началось тягостное и томительное ожидание. Отсутствие решимости и твердости, которое я заметил в командном составе, не предвещало ничего хорошего.

Наконец на крыльцо вышел командующий] войсками и произнес речь, в которой подчеркнул, что с согласия Революционного Штаба, командующего] Внутреннего] окр[ужного] комитета, комиссара Вр[еменного] Пр[авительст]ва и социалистического блока им поставлено условие 1-му дивизиону о сдаче оружия батарейным комитетам и о выдаче некоторых лиц. Ввиду того, что 1-й дивизион отказывается выполнить эти условия, зачинщики являются простыми бунтарями и к ним, к крайнему сожалению, он принужден применить воинскую силу. Однако едва только было отдано приказание наступать на 1-й дивизион, как тотчас же из передовых частей покатилось «Ура!», и командующий] войсками поздравил нас с благополучным ликвидированием конфликта. Хотя мы все были искренне рады, но все же испытывали большое недоумение. Казалось, что здесь что-то неладно.

Когда мы прибыли обратно к себе в дивизион, то узнали, что пока мы стояли у командующего] войсками, происходило заседание бригадного комитета 5-й фин[ской] стрелковой] артиллерийской] бригады, на котором она постановила примкнуть к социалистическому блоку. Здесь же я впервые и увидал воззвание социалистического блока от членов нашего батарейного комитета. Казалось, что гроза рассеялась. Мы все свободно вздохнули. По просьбе солдат в этот же вечер я устроил беседу с туманными картинами, а на следующее утро мы всей батареей пошли осматривать естественно-исторический музей. Это было в воскресенье — 22-го октября. Утром 23-го я приехал в батарею как ни в чем не бывало. Вскоре, когда в канцелярии батареи собрались все офицеры, явились к нам фельдфебель и наблюдатель, ст[арший] фейерверкер Василий Потапов, который сообщил, что озлобление против нашей батареи достигло высшего напряжения. Потапов рассказал, что в воскресенье, 22-го, он в штатской одежде был в 1-м дивизионе, слышал, как на митингах там раздавались голоса за то, чтобы убить меня и капитана Грегори. Далее В. Потапов высказал желание солдат получить оружие, т. к. теперь они чувствуют себя в осадном положении. Было собрано совещание из офицеров и более влиятельных солдат, на котором было решено послать меня к командующему] войсками и предъявить ему от лица батареи следующую трилемму:

1) Или немедленно отправить нашу батарею на фронт;
2) Или немедленно вывести ее в какое-нибудь другое место или город;
3) Или выдать положенное нам по штату ручное оружие.

В месте со ст[аршим] фейерверкером Потаповым я отправился к командующему войсками. В начале мы его не застали и обратились к капитану Калинину, который в это время находился во дворце. Ультиматум был передан, на что последовал ответ, что единственное, что может он сделать, это выдать оружие. На вопрос наш, почему так нелепо кончилось выступление 21-го октября, капитан Калинин махнул рукой и ответил уклончиво: «И не говорите». С большими трудностями было наконец получено 36 винтовок образца] 1896 г. из 1-й школы прапорщиков (?). Здесь же я получил приглашение от капитана Калинина явиться к нему вечером на квартиру на заседание социалистического блока. Я согласился и вечером я был на собрании. На заседании я встретил из старых знакомых т. т. Ю. П. Денике, Агаркова, Букова, Голанова, Никитина и некоторых других, которых я знал только в лицо по Совету. На заседании не было никакого определенного мотива, под влиянием которого оно бы велось. После долгих и скучных разговоров решено было только одно: средствами милиции арестовать Грассиса и предложить военному начальству арестовать прап[орщика] Ершова. На заседании я и прап[орщик] Голанов присутствовали только как гости, без права решающего голоса.

С тяжелым чувством возвращался я домой. Катастрофа казалось неизбежной...

24-го утром я приехал в батарею. Почти тотчас же явился прап[орщик] Ершов, который собрал митинг. Спустя 1/4 часа прибежали в батарею наши солдаты и сообщили, что толпа с митинга идет «сюда» арестовывать меня и капитана Грегори. Солдаты наши схватили винтовки и стали у входа в казарму. Началась перебранка с толпой. Солдаты наши кричали, что арестовать меня не дадут. Силы были неравны, а пример с Денике вполне определял мою участь. По совету с офицерами и ближайшими, солдатами я вызвал броневые машины. Броневики в свою очередь снеслись с командующим] войсками и вскоре к нам прибыли. Дальнейшего плана действий не было никакого. Вместе с броневиками прибыл помощ[ник] комиссара Минц. Двор в это время опустел, солдаты разошлись по казармам. Распоряжаться было некому, а так или иначе нужно было действовать. Инициативу взял на себя Минц. С этого момента я исполнял только его приказания. Было предложено батареям выдать прап[орщика] Ершова, но вскоре пришлось убедится, что его нет. В это время из казарм 4-й и 5-й батарей высыпала довольно внушительная толпа. Создалась угроза броневикам с точки зрения пленения. После троекратного предупреждения Минц приказал по воздуху дать пулеметный залп. Это первый выстрел, который раздался в дивизионе. После этого солдаты попрятались в казармы, и положение вновь создалось крайне неопределенное. Тогда Минц потребовал выдачи оружия. Вместе с несколькими вооруженными солдатами своей батареи я вошел в казарму. Оружия никакого не оказалось, и люди один за другим выпускались из казармы. Минц настаивал на обезоружении. Я сообщил ему, что оружия на руках нет, и оно хранится в цейхгаузах, при караульном помещении. Тогда я явился в караульное помещение и передал караульному] начальнику] требование Минца. Караул отказался. Я снова передал Минцу отказ. Минц настаивал. Тогда я разыскал дежурного по дивизиону офицера (фамилию не знаю) и попросил его во избежание насилия над караулом дать предписание кар[аульному] на-[чальни]ку выдать оружие. Такое предписание, с соблюдением всех формальностей, было дано. Я уже с этими предписанием вновь отправился к караульному начальнику. Опять последовал отказ, на этот раз уже со ссылкой на батарейные и дивизионный комитет. Тогда Минц приказал действовать силой. Наши солдаты быстро, без особенного сопротивления разоружили караул. Часового у денежного ящика я приказал не трогать. Но затруднение сразу создал другой часовой у цейхгауза. Он заперся в коридоре. Оставалось ломать дверь. Когда мы начали прикладами выламывать дверь, часовой начал стрелять. Зная психологию, я успокоил солдат и сказал, что когда он выстрелит семь раз, то больше ему стрелять будет нечем. Однако, невзирая на выстрелы, солдаты продолжали ломать двери в коридор прикладами. Вдруг мне сообщили, что часовой сдался, и другие двери, ведущие в коридор, отперли. Когда я подошел к часовому, он казался страшно перепуганным и сказал, что ранен. Т. к. из нас никто не стрелял, то. осталось только допустить, что часовой сам себя нечаянно ранил, или же пуля ударила рикошетом. Насколько я знаю, ранение идет сверху вниз вдоль ноги. На этом я потому останавливаюсь, что это, якобы, одно время ставилось мне в вину.

После разоружения мы всей батареей выступили к дому командующего] войсками. В дальнейшем события известны. Одно могу сказать, что я всеми силами старался избежать кровопролития, но в дальнейшем роль моя была крайне ничтожна. В ночь с 25-го на 26-ое мне предложено было бежать товарищами броневиками. Я отказался, т. к. не считал возможным оставить солдат в самую тяжелую минуту.

Утром, при сдаче, я сам явился в Совет.

Быть может, в своих показаниях я что-либо упустил. Каждую минуту я согласен дать дополнительные показания, коль скоро это бы потребовалось.

НА РТ, ф. Р-526, оп.5, д.1, л.27-31 об.

 Приговор

Революционного Трибунала Казанского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов по делу по обвинению гражданина Казимира Болеславовича Поплавского в провоцирование кровавого столкновения частей войск и ранении часового. Имея в виду, что на поставленные себе два вопроса о виновности гражданина Поплавского революционный трибунал ответил отрицательно.

12 января месяца 1918 г. Революционный Трибунал Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов именем Российской Республики постановил: гражданина солдата Казимира Болеславовича Поплавского, 27 лет, считать по суду оправданным и расходы принять на счет казны.

Председатель (подпись)
Очередные заседатели (6 подписей)
Секретарь (подпись)

НА РТ, ф. Р-526, оп.5, д.1, л.24 об.



Главная | Гостевая книга