Гасырлар авазы - Эхо веков. Научно-документальный журнал
Главная
Гостевая книга
Отправить письмо


Новости
Приложения к журналу
О журнале
Редакционная коллегия
Авторам
Контакты
Подписка на журнал

АРХИВ ЖУРНАЛОВ
2015 1/2 2014 3/4
2014 1/2 2013 3/4
2013 1/2 2012 3/4
2012 1/2 2011 3/4
2011 1/2 2010 3/4
2010 1/2 2009 2
2009 1 2008 2
2008 1 2007 2
2007 1 2006 2
2006 1 2005 2
2005 1 2004 2
2004 1 2003 3/4
2003 1/2 2002 3/4
2002 1/2 2001 3/4
2001 1/2 2000 3/4
2000 1/2 1999 3/4
1999 1/2 1998 3/4
1998 1/2 1997 3/4
1997 1/2 1996 3/4
1996 1/2 Май 1995

НОВОСТИ
14 декабря 2015
Создан новый сайт журнала "ГАСЫРЛАР АВАЗЫ-ЭХО ВЕКОВ": http://www.echoofcenturies.ru/


10 июля 2013
Журнал включен в систему Российского индекса научного цитирования (РИНЦ)


E-MAIL РАССЫЛКА
Чтобы подписаться на рассылку оповещения о выходе нового журнала введите свой e-mail





Поиск:    

    

2000 1/2

2000 1/2 > ХХ век: страницы истории >

Хасан Туфан: «Я до сего дня уверен, что меня еще настоящие большевики не судили». Следственное дело Хасана Туфана.

В Центральном государственном архиве ис-торико-политической документации Республики Татарстан хранится сборник документов в двух томах, содержащий материалы следствия, суда и реабилитации Хасана Туфана (1900-1981)1, Данные документы позволили дополнить био­графию великого татарского поэта, большая часть творческого наследия которого до сих пор не опубликована.

Хисбулла Фахриевич Гульзизин-Хазратов-Кусинов (Хасан Туфан) родился 9 декабря 1900 года в. селе Ст.Киреметь Аксубаевского района. Жители этого села составляли своеобразную обособленную группу татар - "отпавших", кото­рые во время насильственного крещения в 40-х годах XVIII столетия были причислены к хри­стианам. В интеллектуальном развитии Х.Туфана определяющее значение имело его обучение в одном из передовых татарских учебных заве­дений - Уфимском медресе "Галия". Здесь он с первого же года посещает музыкально-литературный кружок шакирда медресе, моло­дого поэта Ш.Бабича. С начала 1915 года его учителем литературы был известный писатель Г.Ибрагимов.

После трех лет учебы наступает временный перерыв. Материальные трудности, связанные с войной, заставляют Туфана поступить на работу на металлургической завод в г.Лысове, где жил его брат. В 1917 году Хасан возвращается и возобновляет учебу.

Именно в медресе "Галия" Х.Туфан при­общается к национальному движению. 20 нояб­ря 1917 года в Уфе собирается "Милли мәҗлес" (Национальное собрание), работу кото­рого стенографировал молодой Х.Туфан. После ликвидации 11 февраля 1918 года "Милли мәҗлес" стенографические записи документов оставили в Уфе с условием, чтобы Х.Туфан пе­ревел их полностью на арабскую графику и собственноручно передал бы в Уфе или в г.Петропавловске секретарю Национального собрания Галимзяну Акчурину. Видимо, до конца учебного года (1918) Х.Туфан работал над пере­водом, по окончании которого в сопровождении двух сокурсников отправился в Петропавловск. Не застав здесь Г.Акчурина, он уехал в Омск, где остался, надеясь, что встреча все-таки со­стоится. Возможно, чтобы "легализовать" свое пребывание там, Х.Туфан устроился учителем в казахское село Тауке, что в 40 км от Омска. Поздней осенью он выехал в Забайкалье, в де­кабре 1918 года находился не то в Верхнеудин-ске, не то в Чите, и, наконец выполнив пору­чение, возвратился к проживавшему в Тюмени брату.

В марте 1919 года его призвали в белую армию и отправили в Екатеринбург. При по­мощи "богатых доброжелателей" под предлогом увечья ноги ему выхлопотали отсрочку от службы на шесть месяцев. Чтобы как-то избе­жать новой мобилизации, он выехал снова в Омск, оттуда в Забайкалье. Пробыв некоторое время в Чите, Туфан устроился учителем в Верхнеудинске.

В 1918-1919 годах многие представители интеллигенции, состоятельные татары Поволжья и Предуралья (а почти все они являлись сто­ронниками автономии татар, националистами), спасаясь от репрессий и разграблений, уехали на Восток. Часть из них обосновалась в Забай­калье, во владениях казачьего атамана Семено­ва, а именно в Верхнеудинске и Чите, где за­нялась торговлей. Для своих детей они созда­вали новометодные школы и культурно-про­светительские кружки, клубы. В начале 20-х годов забайкальская татарская диаспора нахо­дилась на этапе национально-культурного воз­рождения. Традиционные же центры, такие как Казань, Оренбург, Уфа, опаленные Гражданской войной, пережившие голод, находились в уст­рашающем упадке. В таких условиях, будучи учителем татарской школы в Верхнеудинске, Х.Туфан становится руководителем музыкально-драматического кружка и молодежного сектора местного "Милли идарә" (Национальное правле­ние). Этот период его жизни оказался очень насыщенным и сильно повлиял на становление личности молодого поэта.

В 1921 году он был снова призван в белую армию, но "Милли идарә" ему как учителю выхлопотала отсрочку. В конце этого года Ту-фана приглашают на учительскую работу в Чи­ту - столицу Дальневосточной республики. Там он так же был избран руководителем молодеж­ной секции "Милли идарә", клуба-и художест­венно-драматического кружка. Эта благополуч­ная жизнь внезапно закончилась: 14 ноября

года Дальневосточная республика была ликвидирована. Татарские беженцы, спасаясь от репрессий, были вынуждены разъехаться. Летом

года после окончания учебного года Х.Туфан выехал к жившим в Лысове родите­лям, а через год - в Казань, где до 1928 года преподавал в школе нм.Нариманова.

С 1924 года Хасан Туфан начинает публи­коваться. Сначала это несколько стихотворений в журнале "Октябрь баласы" (Дитя Октября) и в газете "Кызыл Татарстан" (Красный Татар­стан). Затем он начинает плодотворно работать в жанре поэмы.

В 1930-1934 годах, по возвращении из двухлетнего путешествия по Кавказу и Средней Азии, Туфан работал в радиокомитете ТАССР редактором литературных и музыкальных пере­дач. Позже, до 1937 года, - ответственным сек­ретарем журнала "Совет әдәбияты" (Советская литература). Однако начиная уже с 30-х годов, его жизнь беспрерывно отравляли подозрения и преследования. Так, в середине 1934 года во время выборов правления Федерации советских писателей республики, писатель Ф.Сайфи, давая отвод кандидатуре Х.Туфана, заявил что он "не советский писатель, эмигрант, националист, вернувшийся из Харбина"2. За этим в 1935 го­ду последовали допросы по делу Г.Ризванова, осужденного по делу Сирина (Батыршина)3, о работе в Забайкалье4. На протяжении всего следующего года советская критика открыто называла его "колчаковским офицером", "японским доброжелателем". В 1937 году Х.Туфан был изгнан из Союза писателей. Далее - жизнь на иждивении жены.

18 ноября 1940 года поэт был арестован. Следствие длилось три месяца, затем было про­длено еще на один в связи с "выявлением" но­вого состава преступления ("антисоветская про­паганда, в частности, в поэме "Ант")5.

В действительности же подследственным по­эт оставался еще целый год. В связи с переда­чей дела в военный трибунал 24 июня 1941 года Х.Туфан вынужден был пройти второй круг следствия. Несмотря на продолжавшиеся непрерывно в течение года допросы, в деле со­хранилось всего лишь 18 протоколов. Все они крайне схематичны. Следствие интересовало, по преимуществу, механизм управления "Милли идарә" Верхнеудинска и Читы и география их контактов. Очевидно, что обвинительные мате­риалы готовились заранее и весьма тщательно. За основу принимались показания самого Х.Туфана от 17 марта 1935 года по делу Г.Ризванова, а также протокол допроса бывше­го верхнеудинца М.Сайфуллина, осужденного в 1938 году в Хорезме6. Большего, по меркам тех лет,  и не  требовалось.  7 марта  1942  года был приговорен к высшей мере нака­зания с конфискацией всего личного имущест­ва. Но военная коллегия Верховного суда заме­нила расстрел десятью годами лишения свобо­ды.

18 ноября 1950 года после окончания срока наказания вместо долгожданного освобождения Х.Туфан был навечно сослан в Устарский рай­он Новосибирской области. Лишь 9 апреля 1956 года он на основании решения Генераль­ного прокурора СССР обрел реальную свободу.

Сборник следственных материалов по делу Х.Туфана, хранящихся сегодня в ЦГА ИПД РТ, - ценный источник, содержащий информа­цию о малоизвестных фактах биографии поэта, особенно о забайкальском периоде жизни. Вни­манию же читателей предлагаем так называе­мое "Письмо большевикам", написанное Х.Туфаном в заключении 11 августа 1945 года. Важно отметить то, что ко времени его напи­сания «личные враги» поэта были уже расстре­ляны. Не зная об этом, Х.Туфан довольно рез­ко характеризует их деятельность, А само письмо отличается достаточной субъективно­стью. Оценивая события тех лет, нельзя не принимать во внимание не только трагичность той эпохи, но и возможные, неизвестные нам мотивы поведения оппонентов Х.Туфана. В этом же письме поэт приводит убедительные аргу­менты, подтверждающие его невиновность, и пишет о страстном желании участвовать в борьбе против фашистов, "с черной силой всего прогрессивного человечества": "Нет, тяжелее нет наказания, как то, когда быть стоящим в сто­роне от тех грандиозных событий, происходя­щих в истории всего мира"7.

 

Примечания

1. ЦГА ИПД РТ. Ф.8233. Д.8271. Т.1.Л.1-66.

2. Там же. Д.2-8671. Т.1 Л.60.

3. Сирин (Батыршин Сирин Ханифович,
1896-1969) -поэт.

4. ЦГА ИПД РТ. Ф.8233Д.2-8671.Т.1.Л.43-44.

5. Там же. Л.69.

6. Там же. Л.54-57.

7. Там же. Л.232.

 

Масгут Гайнетдинов,

кандидат филологических наук

Гульнара Замалдынова,

зав. отделом НА РТ

 

 

ПИСЬМО БОЛЬШЕВИКАМ

В Военную Коллегию Верховного Суда Союза Совет­ских Социалистических Республик от поэта, впервые осужденного к расстрелу из поэтов в мире Туфана Хаса-на Фахриевича, в настоящее время находящегося в за­ключении в ИТК № 5 УИТКЛ НКВД Татарской АССР

 

11 августа 1945 г.

Я арестован в 1940 году и осужден в совокупности по ст.58, п.2. к рас­стрелу. Ждал бесславной и позорной смерти. Помилован заменой 10 года­ми. Отбыл пять, абсолютно без взысканий. Был всегда и продолжаю быть непрерывно передовым бригадиром в производстве.

Учил заключенных быть максимально полезными: лучше работать, больше зарабатывать и тем самым сохранять им жизнь и здоровье. Мои бригады везде многократно премировались. В ИТК № 9 (1942-43 гг.) был бригадиром, инструктором и конструктором по изготовлению упаковки бомб. Мое рациональное предложение дало большую экономию. Но нет тя­желей участи быть в стороне от народа, поднявшегося против последних вандалов мира, поднявшегося в последней борьбе от мала до велика в борь­бе людей и фашистов.

Родился в семье крестьянина-ремесленника в 1900 г. Переселились из Казанской в Тобольскую губернию (1914 г.). Работал на Урале старателем на медных рудниках (1914-15 гг.); слесарем, токарем на металлургическом заводе г.Лысова (1915-17 гг.). По зимам этих годов бывал в медресе - в единственном в то время передовом среднем национальном училище в Уфе (но знания в основном приобрел самоучкой). Был учителем грамоты в Ка­захстане (под Омском, 1918-19 гг.), учителем первой ступени (в Улан-Уде 1920-21 гг., в Чите 1922-23 гг., в Лысове 1923 г., в Казани 1924-28 гг.). По болезни ушел ближе к солнцу - на Кавказ, в Среднюю Азию. Душа была пропитана романтикой молодости великого Горького. Прошел через жизни многих народов, изучал быт и их языки (1928-30). Работал литературным и музыкальным редактором в радиокомитете в Казани (1930-33). Работал ответсекретарем литературного журнала, органа совписателей Татарии "Совет Әдәбияте" (1934-37); до ареста - писатель-профессионал (1937-1940 гг.).

Первые четверть века был еще молодым человеком мелкобуржуазных иллюзий, вначале крестьянского, потом ремесленно-городского толка. Ак­тивно участвовал в культурно-просветительном кружке татмелкобуржуазной молодежи при Советской власти (в Улан-Уде, Чите 1920-22 гг.). Душа начала отряхаться от всех дурманов, навязанных на безвыходно унылых путях дооктябрьского темного мира.

Я, молодой человек, одаренный природой душой поэта, начал понимать гениально ясную, понятную, светло-теплую идею большевиков по всем во­просам жизни. К подступам второй четверти этого века я подошел уже окончательно, навсегда оформившимся советским человеком. Шел по этому пути не партийным большевиком все выше, выше, вперед. Следствие уве­ряет, что я со дня первой юности до дня ареста был контрой. Я начал пи­сать в 1924 году и через год уже стал общепризнанным лучшим татсовпоэтом и остался таким до ныне.

Может ли человек, если он выражает не передовые, а реакционные идеи, стать лучшим - значит настоящим - поэтом своей эпохи?

Никакой народ, никакая эпоха не знает такого антижизненного факта. Можно ли найти в плеяде мировых классиков хотя бы одного классика-поэта (значит лучшего и настоящего поэта), выразителя реакционных, ан­тижизненных идей? Нет в мире такого факта.

Я никогда, даже в годы безгранично хмурого дооктябрьского мира, ре­акционным, антиреволюционным, антижизненным не был. И не потому ли у следствия для существенного обвинения меня нет ни одного реального факта? Это положение заставило его невольно пройтись минимум на чет­верть века назад по пути моей прошедшей жизни и заняться бесплодной раскопкой давно заброшенных, навсегда оставленных мной дистанций. От­сутствие никакого реального факта вынудило следствие частично построить обвинение на моих, уже давно забытых, отреченных привычках неоформ­ленной молодости. В часы поздней ночи после бесконечно долгих часов следствия - раскопки на давнишних путях моей прошедшей молодости -мой первый следователь гр.Башков, сбросив с себя всю надуманно искусст­венную страшность, говорил иногда как-то от души: "Нельзя, Туфан, будем тебя судить, иначе общество скажет: "Посадили совсем невинного человека и сколько времени держали в тюрьме", нет, не судить тебя нельзя". И я думал: может быть, для общего интереса страны так и необходимо. Во вре­мя следствия, продолжавшегося больше полутора лет, я не подвергался ни малейшей физической пытке побоями, кроме пытки посредством отнятия сна, но был весь побит и окровавлен страшной моральной пыткой. Душа человека - продукт материи. Если ее источники энергии окончательно ис­тощились, отказались от деятельности, стало ей пока все безразлично, если она в таком состоянии невменяемости подписала навязанные ей акты не­правды - можно ли использовать такие факты существенным материалом для обвинения. Разве настоящая правда нуждалась бы когда-нибудь в этом? Позволимо ли строить обвинение на предполагаемое, на метафизиче­ское, нематериальное. Ни не отсутствие, а не существование ли реально-истинных фактов вынудило следствие строить обвинение на небывало лож­ных показаниях чудовищно низких и продажных паразитов (вроде Фатыха Сайфи1, Г.Рахима2, Исмагила Валеева3, Ибрагима Салахова4, Тулумбайского5 и т.д. и целой шайки недостойных, мелких сексотов, на сто лет далеких от честности, не доступных осмыслить, что угодническо-шкурническими донесениями могут и можно ввести органы безопасности в заблуждение)?

Я требовал многократно очной ставки с ними, но получал всегда моти­вированный отказ, что эти люди уже давно расстреляны еще в 1937-38 гг.

Члены последних двух экспертных комиссий достигли того, что сбитые с истины члены моего суда вписали в приговор, что якобы я систематиче­ски писал контрреволюционные стихи. Но где же это "систематическое", где же они эти контрреволюционные стихи, почему их нет в деле? Я же писал в течении семнадцати лет и печатался в советской прессе до дня аре­ста, а не где-нибудь вне этой действительности. Почему же их нет в деле этих "систематических" стихов? Не потому ли, что их нет ни в мире мате­рии, ни даже в виде предположений? Справедливо ли обвинять молодую душу,  которая  вместе со своими  ровесниками только что  вышла из-под кошмара старого дореволюционного мира? Можно ли ее обвинять за то, что она еще не успела освободиться от дореволюционного националистического дурмана? Можно ли этого молодого человека, бывшего пасынком старой империи

и привыкшего не искать никакой помощи от этой чужой власти, искавше­го пути к истине и свету своеобразно и самостоятельно, обвинять за то, что он еще не успел подняться своими сиротскими крыльями до настоящей большевистской правды?

Я начал писать тогда, когда уже окончательно и навечно оформилась моя родившаяся поэтом душа, когда уже была она большевистской. Я был уже тогда, почти четверть века тому назад, если еще не инженером, то ба­рабанщиком человеческих душ советского передового человечества, а не проводником реакционных идей. С тех дней нет ни одного факта, могущего очернить меня, как реакционного поэта, ни в мире вещей, ни в деле моем.

М.Сайфуллин в своем показании от 1938 г. говорит, что арестованный в 1937 г. Туфан (а я арестован в 1940 г.) командировал меня в Казань организовать контрреволюционную организацию, связанную с Японией. Он же показывает, что мой брат Зуфар якобы в 1933-34 гг. жил в Казани, тогда как он (брат) с 1912 г. никогда не был в Казани и в указанные годы никуда не выезжал из своего места жительства.

Стоит только запросить милицию г.Кахты и жителей этого города, что­бы установить нелепость таких бредовых показаний.

Осужденный Фатых Сайфи старается в своем показании доказать якобы мою принадлежность к контрреволюционно-националистической организа­ции в Казани и выдвигает такой факт: во время выборов в правление Сою­за Советских писателей я, мол Сайфи, дал отвод кандидатуре Туфана, но секретарь обкома партии Абдуллин поддержал кандидатуру Туфана, гово­ря, что Туфан есть человек с тонкими чувствами души поэта, и отвод его кандидатуры отрицательно отразится на его психологию и вдохновения по­эта. В этом смысле показаний Сайфи нужно понимать, что раз Абдуллин поддержал кандидатуру Туфана, т.е. меня, то становится понятным, что Туфан принадлежит к контрреволюционной организации, руководимой Аб-дуллиным и его приспешниками. После этого следствием приводится пока­зание осужденного Абдуллина, где он говорит, что они хотели привлекать передовых писателей: К.Назмутдинова6 (К.Наджми), М.Амира7, X.Туфана и других в свою контрреволюционную националистическую организацию в Казани. Как видно, весь материал по ст.58-П построен на таких нелепых и несправедливых фактах. Упомянутые писатели К.Наджми и М.Амир, осу­жденные в 1937 г. к 10 годам лишения свободы, в 1938 г. оправдались по суду в результате пересмотра дела и в настоящее время являются лучшими писателями-орденоносцами татнарода.

После окончания следствия для оформления требований положения 206 ст. дали мне возможность ознакомиться с делом всего только в течении максимум 10 минут. Я успел лишь перелистать дело, возведенное в объеме одного тома. Дело лежало, почему это - я не знаю, с непронумерованными листами. Почему-то отсутствовало заключение первой экспертной комис­сии. Разве настоящая правда нуждалась бы в этом?

Я требовал включения в дело неопровержимое мое объяснение, написан­ное на татарском языке, достаточно вскрывающее заключение третьей экс­пертной комиссии в ее умышленной перефразировке и подтасовке отдель­ных текстов моей поэмы "Ант" с тем намерением, чтобы ее сделать контр­революционной и вылить всю эту черную грязь на мою справедливую ис­тину. Но в деле отсутствовало мое это объяснение. Разве настоящая правда в этом нуждается? Я ждал суда, чтобы на его заседании высказать всю правду. Через некоторое время меня уведомили, что мое дело направили в ОСО (Особо секретный отдел). ОСО вернуло мое дело обратно, почему - я этого не знаю, и началось второе следствие. Прибавили еще обвинение по ст.58-8 за мою поэму "Ант" (Клятва), напечатанную в 1935 г. Снова повторились явления, бывшие при первом окончании следствия. Для оформления законченного следствия в соответствии со ст.206 мне было дано не больше 10 минут времени для оз­накомления всего следственного материла в целом. Я успел опять только бегло перелистать, дело мое было непронумерованное и опять отсутствовало заключение первой экспертной комиссии на мое произведение "Ант", в ко­тором говорилось, что мое произведение, явившееся поводом к моему обви­нению, является неконтрреволюционным.

Эта экспертная комиссия состояла из секретаря ССП (Союз советских писателей) Т.Имамутдинова, писателя Шамова8 и члена комиссии переводчиков классиков марксизма (фамилии не помню).

Руководитель следствия гр.Батулин похлопал по делу и весьма доволь­ным тоном сказал: "Вот оно какое, целый том. Все тут есть: и карта наме­чаемого создания националистами республики Идель-Урал приложена, и все, все..." Я подсказал: "И вся неправда приложена".

Он естественно разгорячился и ругался. Я спокойно сказал: "Но ведь это дело будут еще разбирать настоящие большевики, закаленные справедли­вой прозорливостью большевики". Гр.Батулин ответил: "Нет, судить тебя будем мы и обязательно отправим тебя на Луну". Входя в суд, я был убеж­ден в обратном и думал, что вот теперь я иду к настоящим большевикам, но гр.Батулин был прав: третьим членом закрытого суда Воентрибунала сидел гр.Галямов, непосредственно участвовавший с гр.Батулиным в веде­нии допросов на вторичном предварительном следствии. Я до сего дня уве­рен, что меня еще настоящие большевики не судили. Может быть поэтому никто и ничто не смогли поколебать мою алмазную веру в справедливость настоящих большевиков, достойных учеников мудрейшего вождя всего пе­редового человечества.

Инициаторами моего ареста были бывшие редакторы областной газеты "Кызыл Татарстан" Ф.Сайфи. Ф.Бурнаш9 и Абдрахманов. Они всегда были враждебны ко мне. О первых троих нет надобности и говорить: они уже ра­зоблачены, как враги и осуждены и давно выбыли из нашей социалистиче­ской культурной среды. Последний из них Абдрахманов уже выгнан из бюро Обкома ВКП(б) и исключен из большевистской партии. Этот Абдрах­манов, тогда еще редактор областной газеты "Кызыл Татарстан", ненавидел меня за то, что на собраниях работников печати и писателей в порядке большевистской самокритики указывал на недостатки газеты, касающиеся вопросов национальной по форме и социалистической по содержанию куль­туры и искусства татарского народа.

Редактор Абдрахманов и его заместитель Узбеков всячески старались не печатать в газете оригинальных статей, посвященных развитию вопросов культуры и искусства. Газету же старались наполнять переводными мате­риалами, уже проверенными, чтобы застраховать себя от возможных поли­тических ошибок по вопросам советской культуры и искусства. Тем самым содействовали задержанию роста всего нового в области литературы, музы­ки, театра, художества, скульптуры и т.п. татарского народа советской эпохи. Мои указания об этих недостатках были одобрены всеми, кроме ре­дактора Абдрахманова и его заместителя. Они написали на меня, на бес­партийного, жалобу в обком партии, куда я после был вызван, и, обсудив все, нашли мои замечания правильными. Следственная часть по моему де­лу, не согласившись с заключением первой экспертной комиссии, которая отметила, что моя поэма "Ант" не содержит контрреволюционных идей, создала новую вторую экспертную комиссию, включив в ее состав этого са­мого Абдрахманова и вечно ненавидевшего меня поэта Ш.Маннура10 и еще кого-то третьего, фамилии которого не помню, но враждебно настроенного против меня. Я дал отвод этой комиссии, но мой отвод был отвергнут... Дали мне познакомиться с материалами заключения этой второй комиссии. Я прочитал. Следователь спрашивает: "Ну, как?" Я ответил: "Очень хоро­шо". Он был ошеломлен моим ответом и сильно удивлен, сказав: "Как это хорошо, когда здесь тебя выдают как страшного контрреволюционера и опасного человека". Я сказал, что эти люди так переборщили в своих экс­пертах, умышленно искажая правильную идею и содержание поэмы, под­тасовывая отдельные искусственно ими оторванные строки из строф и при­страивая их к другим оторванным строкам, чтобы подвести под колпак контрреволюции, чему никто из здравомыслящих людей не поверит, и ис­тория скажет свою правду, которая за меня. После этого создали новую третью комиссию, но почему - не знаю, и она была создана для эксперта той же поэмы "Ант". В состав этой комиссии опять включили того же Ш.Маннура, заместителя Абдрахманова - Узбекова и Шабаева11 из Инсти­тута татарского языка и словесности. Эта комиссия старалась всячески обойти и изгладить ошибки заключения второй комиссии, но в основном осталась в умышленном искании контрреволюционных идей в поэме на том же уровне, что и вторая.

В 1935 г. при обсуждении на заседании актива писателей рукописи по­эмы    "Ант",    подготовленной   к    печати,    присутствовал   этот   же   поэт Ш.Маннур, который в своем выступлении, как и все другие, дал одобри­тельную оценку, ничего в ней не подвергнув критике. Если же поэма со­держала контрреволюцию, какою он теперь выдает ее этот Маннур, то по­чему же он тогда при обсуждении в 1935 г. ее не опротестовал и мог ли он или кто-либо другой, как подлинно советские люди, умолчать об этом. Зна­чит поэма есть и была не контрреволюционной, а в полном смысле этого слова - советской.

В 1937 г. я был исключен из членов Союза Советских писателей Тата­рии под прямым участием и настаиванием людей, впоследствии оказав­шихся врагами (бывший секретарь обкома партии Г.Мухаметзянов12, ра­ботник обкома Пинхасик13, правая рука Мухаметзянова среди писателей Л.Гельманов и другие). Через год я был реабилитирован и общее собрание ССПТ, состоящее из сорока человек, единогласно восстановило меня в чле­ны союза писателей. Могут ли передовые солдаты советских писателей принять в свою среду поэта, если он проводил в своих произведениях контрреволюционные идеи?

В 1936 г. по доносу моих вышеуказанных врагов, большинство которых уже осуждены, как антисоветские паразиты, национальный сектор Союза Советских писателей в Москве с участием известного татарского поэта и драматурга - Ахмета Файзи14 сделал и построчный перевод на русский язык поэмы "Ант". После детального разбора и установления сюжета и идейной целеустремленности поэмы с участием поэтов-переводчиков Дер­жавина, Долматовского, Бродского и других я был вызван в Москву, в на­циональный сектор, где специально беседовали со мной и сказали, что по­эма является оригинальным советским произведением и советовали не па­дать духом, не обращать внимание на клеветников, а продолжать поэтиче­ское творчество.

Весь авангард писателей татарского народа говорит, что этот поэт, стоя­щий на советской платформе и писавший всегда только хорошие советские стихи, а приговор суда говорит, что это есть поэт, систематически писав­ший лишь контрреволюционные стихи.

Граждане большевики! Обратите Ваше прозорливое внимание: выше­упомянутые факты в самом меньшем случае показывают спорность вопроса всех сложившихся обстоятельств.

На одной стороне стоят: национальный сектор ССП в Москве, целый ряд писателей и работников искусства Татарской Республики и широкий круг читателей - все они идут в защиту меня и моей поэмы.

На другой стороне стоят члены экспертных комиссий в лице Абдрахманова, Маннура и других, злоумышленно употреблявших доверием органов советского правосудия и постаравшихся завести в заблуждение их - эта кучка людей обвиняет меня, как поэта - контрреволюционера, она только существует в умышленно созданных и подтасованных выводах этих враж­дебных комиссий.

Кто же прав?

В 1935 г. правительство и Обком партии Татарской республики рапорто­вали великому вождю о своих достижениях, где было упомянуто и мое имя, как лучшего поэта в области новой советской литературы. Может ли правительство целого народа Татарстана и его Обкома партии от имени это­го народ гласно, наяву, перед всем народом рапортовать неповторимо вели­кому вождю народов всего мира Сталину, если этот поэт является поэтом не только единично и случайно, а систематически пишущим контрреволю­ционные стихи? Нет, они никогда не могли бы этого делать. Весь народ восстал бы против этого явления.

Не заслуживает ли справедливого большевистского внимания первая родная мольба поэта, безропотно, примерно честно выстрадавшего пять лет, перенесшего столь тяжелую участь несправедливого наказания. Может ли быть тяжелее наказание человеку, родившемуся поэтом, стоять в стороне от народа, который поднялся на борьбу с черной силой всего прогрессивно­го человечества, на борьбу людей и фашистов?

Нет, тяжелее нет наказания, как то, когда быть стоящим в стороне от тех грандиозных событий, происходящих в истории всего мира. Граждане большевики, я жду Вашего справедливого слова.

 

ЦГА ИПД РТ. Ф.8233. Оп.1. Д.2-8671. Л.221-232.

 

Примечания

1. Сайфи Фатых (Сафиуллин Мухаммедфатих Камалетдинович, 1888-1937) - писатель, публи­цист, общественный деятель, респрессирован.

2. Рахим Али (Габдерахимов Мухамметгали Мухаммедшакирович, 1892-1943) - писатель, ли­тературовед, респрессирован.

3. Валеев Исмагил Валеевич (1907 г.р.) - заместитель наркома земледелия.

4 Салахов Ибрагим Низамович (1911-1998) - писатель, был респрессирован в 1937 году. За книгу "Черная колыма" на татарском языке в 1990 году удостоен Тукаевской премии.

5 Тулумбай Гумер (Шагиахметов Габдулхак Джалалетдинович, 1900-1939) - писатель, лите­ратурный критик, респрессирован.

6 Наджми Кави (Нежметдинов Габдулкави Гибятович, 1901-1957) - писатель, общественно-политический деятель, лауреат государственной премии СССР (1951).

7. Амир Мирсай (Амиров Мирсаяф Масалимович,  1907-1980) - писатель, лауреат государст­венной премии им.Тукая (1974).

8. Шамов Афзал Шигабетдинович (1901-1990) - писатель, переводчик.

9. Бурнаш Фатхи (Бурнашев Фатхелислам Закирович, 1898-1942) - драматург, поэт, литера­тор, респрессирован.

10. Маннур Шайхи (Маннуров Шәйхелислам Фархуллович, 1905-1980) - писатель.

11. Шабай (Шабаев) Мин Гарифович (1913-1963) - писатель.

12. Мухаметзянов   Галим   Мухаметзянович   (1908-1938)   -   II   секретарь  Татарского   обкома ВКП(б), респрессирован.

13. Пинхасик Лазарь Соломонович (1903-1938) - зав. отделом школ и науки Татарского обко­ма ВКП(б).

14. Файзи (Файзуллин) Ахмет Сафиевич (1903-1958) - писатель, заслуженный деятель искус­ства ТАССР и РСФСР (1953, 1957).

 

Документы к публикации подготовил

Сулейман Рахимов



Главная | Гостевая книга